Я под балконом что до боли мне знаком

Стихи о маме (Наталия Максимовна Кравченко) / Стихи.ру

я под балконом что до боли мне знаком

Rido(Zloy) feat KripMus - Я под балконом- скачивай и слушай mp3 бесплатно под балконом и думали о том, как бы лужа до нас не добралась =))) Потом с Meer Zey - Мама я не из лучших сыновей, дай мне руку мама я вытру. Гипнотизирую взглядом телефон, до рези, до боли на пересохшей Ко мне боялись приходить, потому что можно было не уйти. А теперь я стала женщиной, к которой не хотят уходить. куклу, каждый изгиб, каждая родинка, каждый поворот которой знаком до боли, и потому, увы, совсем не интересен. Аппаратура. Картины. Балкон. Незакрывающееся окно на балконе. Я закрываю глаза. Я не хочу видеть. Это город, который до боли мне знаком.

Плакала в трубку, когда задержусь до мобильников не дожилаи ждала меня, и ждала. И плакала, если видела сны, где маленькой я была Мне в руки упало письмо весны - листок твоего тепла. Ну как там тебе одной без меня? А мне без тебя — никак. Жизнь мою ночную к себе забрав, ты ко мне приходишь небесным сном. Я хожу по нашим былым местам, говорю с пичужкой, с цветком во рву.

Пусть тебе ангелы расскажут там, как я без тебя живу-не живу. Твой пресветлый образ во всём. Я тебя узнаю во всех дарах. Пусть в иных столетьях, в иных мирах Пусть столетья пройдут, в преисподнюю канет всё — всё в ом осталось году. Жизнь-растратчица здесь оказалась запаслива, не подвержен инфляции свод голубой. И за то, чтоб была я хоть изредка счастлива, всё с лихвою заплачено было.

Я к тебе приближаюсь по возраста лестнице, ну а ты уже больше не будешь стареть, и когда-нибудь станем подружки-ровесницы, если Бог до того мне не даст умереть. Мне иконами служат твои фотографии, мне стучат от тебя телеграммы дожди. Я спешу к тебе, мама, по сонному гравию. Ты дождись меня, главное, только дождись. Их говор был полон добра и доверья.

В окошко стучались, стволы наклоня, шептались, ласкались, любили. И билась душа сквозь обьятия сна, ей клетка грудная казалась тесна. Зелёные, жёлтые, тонкие нити, меня обнимите, к себе поднимите! И вновь расступается вечная тьма, и губы с трудом разжимаются: А дальше довериться любви Божией и сказать: Я не знаю, что у меня выйдет из того, что я начинаю делать. Могут быть ошибки, неудачи, проблемы. Может, меня вообще вышвырнут. Вероятно, именно эту ошибку люди делают в жизни, и ты в своей, и я в.

Разные учителя, проповедники, богословы — и я мог допускать эту ошибку — с самого детства воспитывали нас и учили, что когда ты рядом с Богом, у тебя всё будет хорошо. А пришла жизнь и нас разочаровала.

Потому что в реальности мы увидели, что скорее действует обратное. Мы поняли, что когда ты рядом с Богом, твои дела далеко не всегда идут хорошо. Ты сталкиваешься и с несчастьями, и со скорбями, и с преследованиями, и с болезнями, и с нуждой, и с неудачами — с такими разными малоприятными вещами.

я под балконом что до боли мне знаком

Но через нее ты научишься возмужанию, внутреннему обогащению, смирению. Твоя душа, пройдя эти несчастья и проблемы, станет умудренной, умной, просвещенной. Кто сказал, что человек рядом с Богом не столкнется с непредвиденными ситуациями? И что с ним не произойдет то, чего он не ожидал и даже не представлял, что вообще такое может случиться в его жизни! Нет, даже не думай, что рядом со Христом, любя Господа, ты не будешь подвергаться жизненным испытаниям.

Будешь, и очень многим. С одной лишь разницей: Ты победишь многие треволнения и научишься держаться над волнами и нырять в пучину, чтобы миновать стремительный натиск. И когда на тебя станет надвигаться волна, чтобы накрыть тебя и разочаровать, ты будешь погружаться в смирение, в любовь, в предание себя воле Божией, в полную покорность.

я под балконом что до боли мне знаком

Ты покоришься и скажешь: Ко мне на исповедь пришла одна мать, несколько лет тому. Я спрашиваю у нее: И я увидел слезу у нее на глазах. Я заставила ее поехать, чтобы она не была изолирована и оторвана от ребят, чтобы общалась с ними, а не была одна, не замыкалась на. Они отправились за границу, в Токио, и там мою дочку, отче, убила молния! Ты можешь себе вообразить, что чувствует эта мать?

Неужели она хотела сделать зло своему ребенку? Неужели желала ему чего-то плохого? Она предложила девочке поехать, чтобы та радовалась. Побуждала ее подружиться с университетской компанией. И в мыслях она не имела ничего дурного. И вот в балкон, туда, где беспечно сидела ее дочь, ударила молния, и ребенок погиб. Представь теперь, как этой матери звонят по телефону из Токио, чтобы сообщить о смерти дочери!

Стихи о маме

В жизни случается много неожиданностей, очень. Иногда, когда ты думаешь обо всем этом, хочется сказать: Ничего ты не знаешь. Если ты рационалист и не имеешь доверия к Богу, то ты действительно так думаешь. И в этом есть своя логика. Пастырь добрый Но если ты любишь Бога и помещаешь Его в свою жизнь, тогда ты говоришь: Я не могу быть уверен ни в. Только в одном я уверен: Несколько дней тому назад у меня возникла проблема с зубами. Во время еды я надкусил что-то твердое — это оказался мой зуб!

Я пошел его лечить. Зубной врач — моя духовная дочь она мне исповедуется. И когда она приходит ко мне, то стоит передо мной со страхом. Как правило, для больного посещение зубного врача — дело неприятное. Если у тебя болел зуб, ты понимаешь, что это такое… или ухо, или была мигрень.

И вот врач делает мне анестезию — бесполезно! Врач делает усиленную анестезию — и внутри всё немеет. Заработали бормашина, сверла, круг. Я чувствовал сильную боль, нога вздрагивала, нервы напряжены, как тетива, — невыносимо. И я сказал про себя: И, несмотря на то, что она знала, что мне больно, она продолжала.

Ничего не понимаю, голова болит, меня трясет. Простите, вы живете один? Матерь Божья, хоть в петлю полезай. В Польше есть смертная казнь? Может быть, вы устали?

Ах, не имеет значения. Поскорей бы все кончилось. Что на меня накатило. Но мне казалось, что я куда-то возвращаюсь. В залитое нежным светом пространство, будто во сне, который снится раз в десять лет.

Сколько видел своих приятелей, увязавших в точно такой трясине праздника. Теперь меня мучает совесть, но вчера я пустился во все тяжкие. Пан комиссар, похожий на киногероя, я не эротоман.

За каждой сукой, как пес, не гоняюсь. У мен нет комплексов, я умею управлять своими эмоциями, влечениями, порывами. Любовью занимаюсь в меру. Чтобы скрасить идиотское существование. А что с ней, с покойницей?

Журнальный зал

Вскоре у нас будут ее анкетные данные. Анкетные данные, повторил я и умолк. С минуту я, дрожа, глядел на вертящиеся магнитофонные бобины. Что я тут делаю. Меня, который всегда так осторожно шагал по жизни.

А война, а интеллектуальные и моральные срывы, а весь этот житейский хлам. В нескольких сотнях метров отсюда мой дом, моя повседневность, моя скрипуча кровать. Какая сила вырвала меня из моего угасающего существования. Вам полагается ужин вероятно, мы вас задержим.

Я даже не обратил внимания на последнюю фразу, хотя она давала повод дл размышлений. Кажется, у меня температура.

Меня саданули дубиной по башке. Дубиной с острыми каменными шипами, я прикоснулся пальцем ко лбу и почувствовал омерзительную корку засохшей раны. Мне показалось, что я ее люблю.

Я готов был, не раздумывая, на ней жениться. Осыпать купленными в кредит бриллиантами и сам умилялся своему великодушию, презрению к мещанским нормам, презрению свободного человека, управляющего собой и своей судьбой. Она убегала от меня, я натыкался на каких-то смущенных барышень, но вскоре она находилась, какие-то мужчины деликатно выходили из комнаты, я пыталс ее облапить, но она была уже у открытого окна и с риском для жизни высовывалась наружу, я спасал ее, шутливо, без особого пыла шептал ласковые слова, где-то хлопали двери, кряхтя поднимался лифт, гости начали расходиться, глаза ее уже затуманились, пусти, говорила она, пусти, не сейчас, нельзя, не нужно, потом кто-то подталкивал меня к двери, спасибо, было очень приятно, пока, до свидания.

Боже, теперь начнется самое страшное. Здесь можете не стесняться, шепнул Корсак. У нас тут только грехи. Могу я подойти к окну? Я подошел к ржавой решетке.

В оконном стекле с застывшими пузырьками воздуха смутно отражалась комната. Комиссар тоже поднялся из-за стола. Проделал какие-то странные упражнения, что-то вроде гимнастики для расслабления мышц. Потом стал корчить рожи, резко растягивая и сжимая губы, словно поправлял вставную челюсть или пытался проглотить рыбью кость. В доме напротив тоже шел ремонт. Перемазанные известкой рабочие потрошили нутро первого этажа, оборуду помещение для будущего магазина мод.

У меня, наверно, сотрясение мозга, подумал. При каждом движении тошнит. Хоть бы обошлось небольшим сотрясением. Где-то за кулисами того, что я видел, под покровом позднего вечера белело или желтело растянувшееся на кушетке, странно уменьшенное наготой тело незнакомой девушки, которая назвалась немодным и нездешним именем Вера. Подо мной был кусочек улицы с небрежно припаркованными полицейскими автомобилями. Я помнил, что где-то здесь, по правой или по левой стороне, стоит старый неказистый дом, каким-то чудом переживший войну.

В этом доме жил и писал великий польский прозаик. Его герои неотлучно сопутствовали мне в детстве, во время войны и в мирные годы, немногим отличавшиеся от военных, поскольку интеллектуальная и духовная жизнь смахивала на какую-то дикую партизанщину. Улица замерла в ожидании ночи. Несколько освещенных окон, несколько темных. Кое-где над крышами едва заметные звезды, вернее, следы от вчерашних звезд.

Полумертвые неподвижные деревья, стиснутые машинами. У витрины магазина остановилс прохожий. На углу двое русских с гитарами поют песню собственного сочинения; перед ними зазывно поблескивает жестяная консервная банка из-под икры. Неужели таким неприглядным и бессмысленным должен быть мой конец, коли уж пробил час. Я вернулся к столу. Корсак энергично нажал клавиши магнитофона.

Поощряюще кивнул и этим ограничился. Понимаете, пан комиссар, понимаете Я никогда не был тряпкой из породы тех, об кого история походя вытирает ноги. У меня были некие амбиции. Вначале очень большие, потом поменьше. Миру опять понадобились образцы, и я старалс быть образцом для всяких недотеп, которые, тараща слезящиеся глаза, вечно задают вопросы. Корсак внимательно на меня посмотрел. Не верит, подумал. Он опять пошевелил губами, будто прополаскивая воздухом десны.

Мне знаком этот тип людей.

я под балконом что до боли мне знаком

Всю жизнь я на них натыкался. Посмотрим, когда наш комиссар расколется. Мне пришла в голову одна мысль. Правда, не на тему. В нашем европейском опыте просматривается любопытный феномен.

Порабощенные общества любят и уважают друг друга, но едва обретут свободу, все начинают всех ненавидеть и норовят засадить в тюрьмы или лагеря.

Я замолчал, ожидая, какова будет реакция Корсака. Но он сложил губы трубочкой, дава понять, что сосредоточенно размышляет, а потом торопливо произнес: Говорите все что хотите. Мы оказались на улице. Не знаю, я очень смутно все помню. Она взяла меня под руку. Остаток здравого смысла откуда-то издалека подсказывал, что не стоит этого делать, что добром это не кончится.

Но одновременно во мне разгоралс гнев, бунт против самого себя и против каждого случайного встречного. В конце концов мы очутились в подъезде, каких в Варшаве тысячи. Поднимались по мокрым терразитовым ступенькам, а путь нам освещал грязный полумрак ночи из разбитого окна. Наконец мы остановились на площадке.

Стали целоваться, а капли дождя попадали нам в рот. Я полез к ней под блузку и отыскал груди огромные и горячие, как мне показалось. Меня трясло от холода, от сырости и, наверное, от усталости, и при этом, как пишут в книгах, обожгло внезапным огнем желания. Прижав ее к стене, чтоб не упала, я задрал ей юбку и начал одной рукой возиться с бельем, а другой высвобождал свое, готовое к действию вожделение, искал подступы к ее распаленному лону, становился все настойчивее, а она боком сползала по стене, и вдруг мы, то ли запутавшись в собственных ногах, то ли поскользнувшись на терразите, покатились вниз по крутым ступенькам и ударились головами об пол на площадке нижнего этажа, и с минуту прислушивались к эху жуткого грохота, бившемуся где-то наверху, очень высоко, под самой крышей.

Да, пока еще жива, засмеялась. Я не чувствовал боли, только слышал шум, возможно, проливного дождя, который был во мне и вокруг. Мы с трудом поднялись с каменного пола. В темноте я ее не видел, только водил рукой по мокрым плечам, по волосам, по шее и в тот момент, кажется, даже не помнил, как она выглядит, чем меня привлекла, не помнил ее иронически сощуренных глаз. Но тут стали распахиваться двери квартир. Какие-то головы, растрепанные или в бигудях, высунулись из ярко освещенных пещер и молча с испугом на нас уставились.

А мы, то на четвереньках, то на полусогнутых, в панике поползли вниз, к выходу. Что было дальше, не помню. Наверно, пошли ко мне, потому что я очнулся перед своей дверью. Корсак предостерегающе поднял руку. Он щелкнул клавишей магнитофона и сказал: У вас очень усталый вид.

Всё будет хорошо / tranenwitja.cf

А царапины около уха это что? Видно, покалечился, когда падал с лестницы. Похоже на следы ногтей.

ФАБРИКА - Про любовь

Между нами ничего не. Комиссар усмехнулся и энергичным размашистым движением прихлопнул реденькую поросль на висках. Вы же говорите, что многого не помните. Нам обоим необходимо отдохнуть. Я отведу вас в помещение, где вы выспитесь, придете в себя, а завтра видно. Я не могу вернуться домой? Мы имеем право задержать вас на сорок восемь часов. Только бы мне не показывали труп и не проводили так называемый следственный эксперимент. Почему именно со мной это случилось.

  • Всё будет хорошо
  • Rido (Zloy) & KripMus – Я под балконом

Почему один мой невинный, непреднамеренный поступок вызвал лавину гадких, просто омерзительных последствий. Корсак вывел меня в коридор. Маляры уже разошлись по домам. Несколько полицейских возились с алкашами, орало включенное на полную мощность радио. Пробегавший мимо молодой человек крикнул Корсаку: Есть уже анкетные данные. Ее зовут Вера Карновская. Комиссар остановился в том месте, где коридор сворачивал вправо. Задумчиво уставился на заляпанный известкой пол.

Вам что-нибудь говорит эта фамилия? Я бы, вероятно, покраснел, если б мог, мне почему-то показалось, что я вру. У стен друг против друга стояли две узкие койки, посередине стол и два вполне приличных стула. А на столе я увидел стакан недопитого чая.

Надеюсь, вас это устроит, сказал Корсак. Где-то в темноте за зарешеченным окном бурно отмечали именины. Возможно, тезки хозяина дома, где я. Все во мне разладилось. Надо взять себя в руки. И как это я влип в такую идиотскую историю. Я присел к столу и протянул руку к стакану с чаем. Тогда из вороха серых, как мешки, одеял на койке вынырнул пузатый коротышка. Угощайся, едва слышно прохрипел он; звук его голоса больше походил на шипенье, чем на нормальную человеческую речь.

Я тебя давно поджидаю. Это ты убил женщину? Я никого не убивал. Уточним позже, рассмеялся он, слезая с койки. На нем был изношенный полувоенный костюм.